Добавлено:

Небесная любовь

19 мая — день рождения государя императора николая александровича

Как они умирали

 Я не буду ее называть. Те, кто ее знает, а в Императорской Армии ее знали десятки тысяч героев, – ее узнают. Тем, кто ее не знает, ее имя безразлично.
 Сколько раненых прошло через ее руки, сколько солдат умерло на ее руках, и от скольких она слышала последние слова, приняла последнюю земную волю!..
 В бою под Холмом к ней принесли ее убитого жениха…
 Она была русская, вся соткана из горячей веры в Бога, любви к Царю и Родине. И умела она понимать все это свято. В ней осталась одна мечта – отдать свою душу Вере, Царю и Отечеству. И отсюда зажегся в ней страстный пламень, который дал ей силу выносить вид нечеловеческих мук, страданий и смерти. Она искала умирающих. Она говорила им, что могла подсказать ей ее исстрадавшаяся душа. Стала она от того простая, как прост русский крестьянин. Научилась понимать его. И он ей поверил. Он открыл ей душу, и стала эта душа перед нею в ярком свете чистоты и подвига, истинно, славою и честью венчанная. Она видела, как умирали русские солдаты, вспоминая деревню свою, близких своих. Ей казалось, что она жила с ними предсмертными переживаниями и много раз с ними умирала. Она поняла в эти великие минуты умираний, что «нет смерти, но есть жизнь вечная». И смерть на войне – не смерть, а выполнение своего первого и главного долга перед Родиной.
 В полутемной комнате чужого немецкого города прерывающимся голосом рассказывала она мне про Русских солдат, и слезы непрерывно капали на бумагу, на которой я записывал ее слова.
 Теперь, когда поругано имя Государево, когда наглые, жадные, грязные святотатственные руки роются в дневниках Государя, читают про Его интимные, семейные переживания, и наглый хам покровительственно похлопывает Его по плечу и аттестует как пустого молодого человека, влюбленного в свою невесту, как хорошего семьянина, но не государственного деятеля, быть может, будет уместно и своевременно сказать, чем Он был для тех, кто умирал за Него. Для тех миллионов «неизвестных солдат», что погибали в боях, для тех простых русских, что и по сей час живут в гонимой, истерзанной Родине нашей.
 Пусть из страшной темени лжи, клеветы и лакейского хихиканья людей раздастся голос мертвых и скажет нам правду о том, что такое Россия, ее Вера православная и ее Богом венчанный Царь.
 Когда были бои под Иванградом, то артиллерийский огонь был так силен, снаряды рвались так часто, что темная ночь казалась светлой и были видны лица идущих в бой солдат.
 Сестра стояла под деревом. В смертельной муке она исходила в молитве. И вдруг услышала шаги тысячи ног. По шоссе мимо нее проходил в бой армейский полк. Сначала показалась темная масса, блеснули штыки, надвинулись плотные молчаливые ряды, и сестра увидела чисто вымытые, точно сияющие лица. Они поразили ее своим кротким смирением, величием и силой духа. Эти люди шли на смерть. И не то было прекрасно и в то же время ужасно, что они шли на смерть, а то, что они знали, что шли на смерть, и смерти не убоялись.
 Солдаты смотрели на сестру и проходили. И вдруг отделился один, достал измятое письмо и, подавая его сестре, сказал:
 –– Сестрица, окажи мне последнюю просьбу. Пошли мое последнее благословение, последнюю благодарность мою моей матери, отправь письмецо мое…
 И пошел дальше…
 И говорила мне сестра: ни ожесточения, ни муки, ни страха не прочла она на его бледном простом крестьянском лице, но одно величие совершаемого подвига.
 А потом она видела. По той же дороге шла кучка разбитых, усталых, запыленных и ободранных солдат. Человек тридцать. Несли они знамя. В лучах восходящего солнца сверкало золотое копье с двуглавым орлом и утренней росою блистал черный глянцевитый чехол. Спокойны, тихи и безрадостны были лица шедших.
 – Где ваш полк? – спросила сестра.
 – От нас ничего не осталось, – услышала она простой ответ…
 Когда я прохожу по площади Etoille и вижу бескрестную могилу-клумбу неизвестного солдата, мне почему-то всегда вспоминаются эти скромные тихие души, ко Господу так величаво и спокойно отошедшие.

 Что были для них  Россия и Царь

 Положение военнопленных в Германии и Австрии к концу 1915 года было особенно тяжелым, потому что в этих странах уже не хватало продовольствия, чтобы кормить своих солдат, а чужих пленных едва-едва кормили, держали их на голодном пайке.
 И вот что мне рассказывала сестра о настроении голодных, забытых людей.
 Это было под вечер ясного осеннего дня. Сестра только что закончила обход громадного лазарета в Пурк-Штале, в Австро-Венгрии, где находилось 15 тысяч военнопленных. Они были разбиты на литеры по триста человек, и одной литере было запрещено сообщаться с другой. Весь день она переходила от одной группы в 100-120 человек к другой. Когда наступил вечер и солнце склонилось к земле, она пошла к выходу.
 Пленным было разрешено проводить ее и выйти из своих литерных перегородок. Громадная толпа исхудалых, бедно одетых людей, залитая последними лучами заходящего солнца, следовала за сестрой. Точно золотые дороги потянулись с Запада на Восток, точно материнская ласка вечернего светила посылала последние объятия далекой России.
 Сестра выходила к воротам. Она торопилась, обмениваясь с ближайшими солдатами пустыми, ничего не значащими словами.
 – Какой ты губернии?
 – В каком ты полку служил?
 – Болит твоя рана?
 У лагерных ворот от толпы отделился молодой высокий солдат. Он остановился перед сестрой и, как бы выражая мнение всех, начал громко, восторженно говорить:
 – Сестрица, прощай, мы больше тебя не увидим. Ты свободная… Ты поедешь на родину в Россию, так скажи там от нас Царю-Батюшке, чтобы о нас не недужился, чтобы Манифеста своего из-за нас не забывал и не заключал мира, покуда хоть один немец будет на Русской земле. Скажи России-Матушке, чтобы не думала о нас… Пускай мы все умрем здесь от голода-тоски, но была бы только победа.
 Сестра поклонилась ему в пояс. Надо было сказать что-нибудь, но чувством особенным была переполнена ее душа, и слова не шли на ум. Пятнадцатитысячная толпа притихла, и в ней было напряженное согласие с говорившим.
 И сказала сестра:
 – Солнце глядит теперь на Россию. Солнце видит вас и Россию видит. Оно скажет о вас, какие вы… – и, заплакав, пошла к выходу.
 Кто-то крикнул: «Ура, Государю, Императору». Вся пятнадцатитысячная толпа вдруг рухнула на колени и едиными устами и единым духом запела: «Боже, Царя храни»… Звуки народного гимна нарастали и сливались с рыданиями, все чаще прорывавшимися сквозь пение. Кончили и запели второй и третий раз запрещенный гимн.
 Австрийский генерал, сопровождавший сестру, снял с головы высокую шапку и стоял навытяжку. Его глаза были полны слез.
 Сестра поклонилась до земли и быстро пошла к ожидавшему ее автомобилю.
 Молитва в сердцах этих простых русских людей всегда соединялась с понятием о России. Точно Бог был не везде, но Бог был только в России. Может быть, это было потому, что у Бога было хорошо, а хорошо было только в России.
 В Венгрии, в одном поместье, где работали четыреста человек пленных, к сестре, после осмотра ею помещений и обычной беседы и расспросов, подошло несколько человек, и один из них сказал:
 – Сестрица, мы построили часовню. Мы хотели бы, чтобы ты посмотрела ее. Но не суди ее очень строго. Она очень маленькая. Мы хотели, чтобы она была русской, совсем русской, и мы строили ее из русского леса, выросшего в России. Мы собрали доски от тех ящиков, в которых нам посылали посылки из России, и из них построили себе часовню. Мы отдавали последнее, что имели, чтобы построить ее себе.
 Было Крещение. Сухой, ясный, морозный день стоял над скованными полями. Жалкий и трогательный вид имела крошечная постройка в пять шагов длины и три шага ширины, одиноко стоявшая в поле. Бедна и незатейлива была ее архитектура.
 Но когда сестра вошла в нее, странное чувство овладело ею. Точно из этого ящика дохнула светлым дыханием великая в страдании Россия. Точно и правда русские доски принесли с собою русский говор, шепот русских лесов и всплески и журчанье русских рек.
 – Когда нам бывает уж очень тяжело, – сказал один из солдат, – когда за Россией душа соскучится, захотим мы, чтобы мы победили, чтобы хорошо было Царю-Батюшке, пойдешь сюда и чувствуешь точно в Россию пошел. Вспомнишь деревню свою, вспомнишь семью.
 Солдаты и сестра сели подле часовни. Почему-то сестре вспомнились слова Спасителя, сказанные Им по воскресении из мертвых: «Восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и к Богу вашему».
 – Не погибнут эти люди, не может погибнуть Россия, пока в ней есть такие люди, – думала сестра. – Если мы любим Бога и Отечество больше всего, и Бог нас полюбит и станет нашим Отцом и нашим Богом, как есть Он Бог и Отец Иисуса Христа.
 Сестра, как умела, стала говорить об этом солдатам. Они молча слушали ее. И, когда она кончила, они ей сказали:
 – Сестрица, споем «Отче наш».
 Спели три раза. Просто, бесхитростно, как поют молитву Господню солдаты в ротах. Казалось, что это было не в Венгрии, а в России, не в плену, а на свободе.
 В стороне стоял венгерский офицер, наблюдавший за пленными в этом поместье. Он тоже снял шапку и молился вместе с русскими солдатами.
 Провожая сестру, он сказал ей:
 – Я венгерский офицер, раненный на фронте. Когда вы молились и плакали с вашими солдатами, и я плакал. Когда теперь так много зла на земле, и эта ужасная война и голод, я вдруг увидел, что есть небесная любовь. И это меня тронуло, сестра. Не беспокойтесь о них. Я теперь всегда буду относиться к ним сквозь то чудное чувство, что я пережил сейчас с вами, когда молился и плакал.

Для солдата Императорской Армии Россия была единая

 Широкое чувство любви и уважения к России было общим для всей массы русских солдат военнопленных, без различия национальностей. Россия была действительно, а не на словах, – великая, единая и неделимая. Вся масса русских солдат составляла единую Императорскую Русскую Армию.
 Австрийско-Германское командование, заинтересованное в раздроблении России и порождении розни между народами, составляющими русскую империю, тщательно выделяло в особые лагеря поляков, украинцев и мусульман.
 Когда сестра подъезжала к одному из таких лагерей, сопровождавший ее австрийский офицер спросил, говорит ли она по-польски?
 – Я не знаю польских солдат. Я знаю только одну Русскую Армию, и в ней всякий солдат – русский солдат. Я буду здороваться по-русски.
 Но вопрос этот смутил сестру. «Неужели, – думала она, – немцы успели так распропагандировать солдат, что они забыли Россию и отвернутся от меня, когда я им заговорю о России».
 Во избежание чего-либо тяжелого для русского самолюбия сестра решила быть сдержанной и изменить форму своего обычного привета-поклона от Матушки-России.
 У лагеря, в строгом войсковом порядке, были выстроены солдаты. Они были чисто одеты. Все сохранили свои полковые погоны и боевые кресты и медали.
 Когда сестра подошла к фронту, раздалась громкая команда:
 — Смир-рна!.. Равнение направо. — Сотни голов повернулись на сестру.
 — Вольно, – сказала сестра и пошла по фронту. Дойдя до середины строя, она остановилась и сказала:
 — Я очень рада навестить вас и низко кланяюсь вам, так много пострадавшим. Вся ваша земля занята противником. Много горя выпало на долю ваших семей. Но Бог не без милости. Я верю, что скоро будет день и час, когда враг будет изгнан с родной нашей земли.
 Сестра не успела договорить, как правый унтер-офицер громко крикнул:
 – Государю Императору – ура!
 По польскому лагерю загремело перекатами русское «ура», и сестра поняла, что опасения ее были неосновательны, что польских солдат не было, что перед нею были императорские русские солдаты.
 Она шла по лагерю, расспрашивала солдат о их нуждах и, когда собралась уезжать, они все столпились вокруг нее.
 – Хотя нас и заперли в польский лагерь, – говорили ей пленные, – «рекламации» нам давали, мы остались верными Царю и Родине. Мы очень счастливы, что вы нас навестили, и скажите в России, что мы своего долга, как русские солдаты, не забыли.

***

 Император Вильгельм собрал всех пленных мусульман в отдельный мусульманский лагерь и, заискивая перед ними, построил им каменную мечеть.
 Я не помню, кто именно был приглашен в этот лагерь, кому хотели продемонстрировать нелюбовь мусульман к русскому «игу» и их довольство германским пленом. Но дело кончилось для германцев плачевно. По окончании осмотра образцово- содержательного лагеря и мечети на плацу было собрано несколько тысяч русских солдат-мусульман.
 – А теперь вы споете нам свою молитву, – сказало осматривающее лицо.
 Вышли вперед муллы, пошептались с солдатами. Встрепенулись солдатские массы, подравнялись, и тысячеголосый хор, под немецким небом, у стен только что отстроенной мечети дружно грянул:
 – «Боже, Царя храни…»
 Показывавший лагерь в отчаянии замахал на них руками. Солдаты по-своему поняли его знак. Толпа опустилась на колени и трижды пропела русский гимн! Иной молитвы за Родину не было в сердцах этих чудных русских солдат.

П.Н. Краснов

от 19.09.2020 Раздел: Май 2006 Просмотров: 361
Всего комментариев: 0
avatar