Ко Дню славянской письменности и культуры

О чести славянства

Наше поколение на школьных и вузовских скамьях приучалось к тому, что за понятием «миф» располагается зыбкая область иллюзий, сказок, фантастических невероятий, обманных путей, и нам теперь приходится заново осознавать и оценивать миф как явление в высшей степени жизненное, стойкое, гораздо более стойкое, чем любая идеологическая доктрина. Явление с безусловно положительным зарядом, способное вновь и вновь возрождаться для участия в жизни новых поколений.

Вот лишь несколько примеров из всем нам хорошо известных литературных памятников. Что такое по сути призыв к единению, который звучит в «Слове о полку Игореве»? Произносил ли этот призыв в своем «золотом слове» киевский князь Святослав? Расслышали ли его князья, к которым обращался? Скорее всего, не произносил и не расслышали. Вообще, в течение первых шести веков своего существования «Слово о полку Игореве» было памятником негромким, мало кто слышал его на Руси. Но почему-то Русь веками жила в благодатных лучах этого соборного мифа, звучащего как национальный императив, как воплощенная в слове необходимость. А раз она так жила, в сторону этой соборности неукротимо подвигалась, то, значит, был не только миф, но была и реальность, освящённая мифом, осознавалась и практическая необходимость, спасительная целесообразность единства.

Ещё пример, также и литературный, и документально-исторический одновременно. XIV век. «Задонщина» — поэма о Куликовской битве. Время, когда уже можно говорить о начале разделения восточнославянского монолита на три доли — малороссийскую, белорусскую и русскую. (Я намеренно употребляю этноним «малороссийская», потому что в том веке, да и позже, «украинами» назывались и многие русские окраинные земли, в том числе рязанская, тульская «украины».) Автор «Задонщины», вдохновлённый образами и заветами «Слова о полку Игореве», радуется тому, что к Дмитрию Донскому привели на помощь свои дружины Полоцкий князь Андрей Ольгердович, его родной брат князь Дмитрий из Трубчевска и ещё один Дмитрий — Боброк, выходец с Волынской земли, с реки Боброки. Разве мы не видим здесь, что старый соборный миф снова овеществляется, становится реальностью и необходимостью?

Конечно, при желании, и особенно сегодня, можно трактовать миф о восточнославянском единении как романтическое благое пожелание либо как великорусскую имперскую программу. Но если смотреть на вещи честно, трезвенно, исторически выверенно, то увидим, что идея славянского монолита никогда не исходила из какого-то одного центра. Она по природе своей — творение соборное, коллективное и полицентричное. Вспомним епископа Кирилла Туровского, великого богослова и поэта Древней Руси. На современной карте Белоруссии крошечный Туров разыщешь с трудом. Но в своём XII веке Кирилл вовсе не чувствовал себя провинциалом, обитателем забытой Богом окраины. Его усовещающий голос слышали все русские грады и веси — и Киев, и Владимир на Клязьме, его сочинения переписывали в других славянских землях, в болгарских и сербских монастырях. Как-то умудрялись услышать его соборное слово без помощи Интернета. Осознанное представление о славянской духовной полицентричности и, одновременно, о славянской соборности запечатлено в самом первом историческом памятнике славянской письменности — «Повести временных лет». В нём — не только предание славян о своём прошлом, о своих родовых истоках, но и замысел о будущем. Не потому ли и по сей день «Повесть временных лет» — незаменимое пособие в кабинетах историков, археологов, литературоведов, этнологов, лингвистов во всех славянских странах.

Великим творческим воплощением замысла о будущем явился ещё в IX веке и наш древнейший общеславянский литературный язык. Этот записанный равно-апостольными братьями Кириллом и Мефодием язык славянского богослужения мы также вправе считать языком-мифом. Ведь это не был язык для бытовой письменности, для дипломатической канцелярии или для светской развлекательной литературы. Он предназначался для общения славян с Богом. Но это одновременно и язык-реальность. Сакральный язык славянства, который непрерывно звучит в мире уже более тысячи и ста лет. Звучит ежедневно и ежеминутно, на обоих полушариях, для миллионов людей, которые в нём нуждаются как в воздухе, как младенцы в материнском молоке. Как и каждый литературный язык, он не вполне совпадает (да и сызначала не всегда совпадал) с текучими славянскими наречиями и диалектами. Но в нём все без исключения современные славянские языки узнают себя, узнают свою священную прародину, свои грамматические законы, свои вечные, по определению академика Олега Трубачёва, слова.

И не случайно, что выдающаяся по своим духовным и интеллектуальным плодам эпоха Славянского Возрождения, начавшаяся к исходу XVIII века, базировалась именно на фундаментальном изучении кирилло-мефодиевского наследия. Вспомним эти имена: Добровский, Востоков, Шафарик, Хомяков, Караджич, Палацкий, Смоляр, Срезневский, Штур, Тютчев, братья Константин и Иван Аксаковы. И, конечно же, Пушкин, Мицкевич, Шевченко, Гай, Данилевский. И, конечно же, великий русский, а по предкам белорус, писатель Достоевский.

Но где теперь, в каком школьном или вузовском учебнике какой из славянских стран собираются воедино эти и многие другие имена Славянского Возрождения? Кто теперь вспомнит с благодарностью, что в императорском Петербурге изданы были две самые первые книжки стихов Мицкевича? Притом на польском языке. Притом, что сам он тогда пребывал в России на положении ссыльного. Кто вспомнит, что шевченковский «Кобзарь» также печатался впервые, вместе с «Гайдамаками», в Петербурге? Кто вспомнит почин славянофильского журнала «Москвитянин», на страницах которого стихи западнославянских поэтов печатались без перевода, на их родных наречиях и только в примечаниях объяснялись некоторые не вполне понятные слова? Что это — имперское заигрывание, великодержавная ловушка? Нет, перед нами всё тот же соборный славянский миф. Разве Российская Империя заказывала словаку Людевиту Штуру и многим другим западнославянским будителям уверенность в том, что русский язык станет когда-то языком межславянского общения?.. Зато теперь таким языком межславянского общения всё больше становится английский, причем в его американском варваризованном варианте.

В советской Москве на Арбате существовал магазин «Украинская книга». Тома Белорусской энциклопедии спокойно можно было купить в магазине на Кировской. Польские, болгарские, чехословацкие, югославские книжные новинки продавались в магазине «Дружба» на улице Горького. Не было трудностей с приобретением свежих газет и журналов из стран тогдашнего соцлагеря. Режиму, утвердившемуся на руинах СССР, всё это оказалось без надобности, — при всём его лицемерном демократизме.

Славяне сегодня как никогда плохо знают друг друга. А если что новенькое и узнают, то лишь в отвратительно грязном зеркале наших СМИ — средств массовой идиотизации.

Поневоле приходится возвращаться к тому, с чего начал. Так где же она и в чём — наша славянская честь? По христианским понятиям, самым опасным грехом считается грех уныния, грех отчаяния. И это понятно. Отчаявшийся прежде всего отчаивается в Боге, в Его милосердии, в благодати. Отчаявшаяся душа становится никому не нужной шелухой, растирается в незримую пыль на адских жерновах одиночества. Но там, где душа прилепляется к Богу, там уже собор, там — путь соборного творчества. Славянству с древних времён были даны великие дары соборного инстинкта — через родную кровь, общий язык, единую веру, исконную землю.

Славянская честь и состоит, по моему глубокому убеждению, в том, чтобы вопреки всем наваждениям и не в обиду никому из других народов идти до конца своим соборным путём.

Юрий ЛОЩИЦ
Из выступления на Международном форуме в Минске «Послы славянства», 2000 год.

Латиница: реальность и миф

Ю.ЛОЩИЦ: Мы с Вами, Олег Николаевич, уже не в первый раз встречаемся и беседуем в Вашем рабочем кабинете в Институте Русского языка Российской Академии наук, и я надеюсь, эти беседы, касающиеся самых разных вопросов современности и истории, русского и славянского мира, еще найдут своего читателя. Но есть такие дни в нашей жизни, когда возникает острое желание отодвинуть все текущие дела в сторону и заняться тем, что не терпит никакого отлагательства. Сегодня как раз такая необходимость для нас с Вами очевидна. Я имею в виду участившиеся за последние месяцы в «демократической» прессе нападки на кириллицу — на наш алфавит, который уже белее тысячи лет верой и правдой служит, сначала в церковно-славянском, а затем и в гражданском написании, отечественной письменности.

О.ТРУБАЧЕВ: Да, и добавить к этому, что в ХIХ, а особенно в ХХ веке наша кириллица-»гражданка» стала обслуживать многие древние и молодые письменности народов палеоазиатского пространства, понятнее говоря, народов Советского Союза в придачу с монгольской грамотой.

Ю.Л.: География, что и говорить, впечатляющая. Похоже, она многим в мире не дает покоя. Как это так: СССР нет, а кириллица остается? Ведь алфавит — такой же символ государственности как герб, гимн, знамя. Алфавит — святыня державного значения. Еще на слуху недавний гомон вокруг теперешних герба, гимна и флага России. И вот этот гомон перекинулся на кириллицу. Она-де устарела, она, мол, мешает нашим народам поспевать за более цивилизованными странами, которые давно и благополучно пользуются самым совершенным в мире латинским алфавитом, в просторечии, латиницей. Особенно отличился в нападках на кириллицу член-корреспондент РАН Сергей Арутюнов. Вот, у меня под рукой его интервью, данное Назифе Каримовой в «Независимой газете» в номере от 7 августа 2001 года. Цитирую Арутюнова: «Я полагаю, что глобализация и компьютеризация нашей жизни в конечном счете приведут к тому, что в нынешнем столетии на латинский алфавит перейдет и русская письменность». Ну, прямо какой-то пророк вещает, вскарабкавшийся на пик всемирного глобализма: «Я считаю: всеобщий переход на латиницу — непременное цивилизационное требование общемировых процессов глобализации». Простите, я еще поцитирую, чтобы не упустить самых суровых укоров господина Арутюнова в адрес закосневшей России: «И если Россия, — гремит прорицатель, — хочет идти в ногу с прогрессивным миром, хочет быть частью Европы, Россия должна полностью перейти на латинский алфавит, и рано или поздно она к этому придет». Вот так и не иначе!.. Что скажете, Олег Николаевич? Я понимаю, что Вам, как бы и не совсем удобно обсуждать приговоры человека, который с Вами к одной научной корпорации принадлежит.

О. Т.: Ну, да, конечно, гуманитарий. Человек не с улицы. Член-корреспондент, действительно, уважаемого научного сообщества. Несколько курьезное обстоятельство: боюсь уподобиться тем, кто в старые времена, когда кого-нибудь ниспровергали, заявлял: «Я хоть такого-то NN не читал, но выступаю против». А я действительно, не читал, а являюсь слушателем, как сейчас, цитат и воспринимателем кругов по воде. Но кругов довольно широких и в каком-то смысле вредоносных. Таящих в себе глубокое заблуждение, которое я, осознавая себя не только гуманитарием, но и лингвистом в первую очередь, вправе оспорить. Этому коллеге Арутюнову уже заявлялось, что он начал не с того конца. Будучи армянином, он почему-то не начал с пожелания транскрибировать свое древнее армянское письмо на ту же самую латиницу. Молчок на эту тему. И насчет древнего грузинского алфавита тоже молчок — в смысле его транслитерирования на латиницу.

Ю.Л.: Да уж, думаю, в горах Армении и Грузии пророка за такие пожелания встретили бы градом камней и тумаков.

О. Т.: Как бы там ни было, но что касается взглядов Арутюнова на кириллицу, то тут явно дело не сведется к чьему-то индивидуальному протесту, моему или Вашему. Коллега, видимо, слыхом не слыхивал о том, как оценивают кириллицу ученые с мировым именем. К таким, безусловно, относится недавно скончавшийся Павле Ивич, выдающийся сербский лингвист, академик Сербской Академии наук, почетный член многих академий мира, в том числе, и нашей. Мне довелось с ним неоднократно общаться и обмениваться мнениями, да и не мне одному известно, что это безусловный научный авторитет старого и нового света. И вот, кстати, к вопросу о «несовершенстве» кириллицы. Передо мной журнал «Jужнословенски филолог», изданный в 2000 году и посвященный памяти Ивича, — два больших тома. Журнал интересен и тем, что здесь приводится полный список трудов Павле Ивича. Так вот, в духе нашей с Вами сегодняшней беседы, представляет интерес озвучить, как теперь говорят, название одной из его статей. Она была опубликована в виде беседы в популярной белградской газете «Политика» 22 февраля 1992 года, и, судя по этому, тоже обращена была к широкому читателю. А называлась она (перевожу с сербского): «Кириллица — самая совершенная азбука в Европе». Так говорил человек, блестяще ориентированный и в исторической, и в современной описательной структурной лингвистике.

Ю.Л.: Те, кто ратуют сегодня за латиницу, почему-то стыдливо умалчивают, что этот алфавит на европейском пространстве, по сути, вторичен, неоригинален, поскольку в большинстве своих начертаний исходит из греческого образца.

О. Т.: Правильно! Даже так: из западно-греческого. Западные варианты греческого, возможно, через этрусское посредство вошли в латинский алфавит. Становление средиземноморских письменностей — долгий и даже мучительный процесс, начиная с мифического Кадма, который в греческий, с его первоначальной финикийской безвокальной природой, ввел первый знак для гласного звука — «о». А нашу кириллицу, говоря словами того же Черноризца Храбра, создал «един свят муж». Кириллица равняется в написаниях на греческое заглавное письмо, но с авторским добавлением целого ряда знаков, способных представить фонетическое богатство славянской речи. Не станем сейчас касаться вопроса о старшинстве одной из двух первоначальных славянских азбук — глаголицы или кириллицы. Тут остается немало загадочного, дающего простор для фантазий. Но тысячелетняя традиция с именем святого Кирилла связала именно первую азбуку наших древнерусских писателей и книгочеев.

Ю.Л.: Я нередко задумываюсь над природой клеветы. Клеветнику по сути нужно совсем немного слов, чтобы сделать свое дело. Главное: прокричать, посеять в умах смущение: а что, если по делу кричит? Ведь ученый же, «не с улицы», как Вы говорите. А вот тому, кто берется опровергать клеветника, требуется во много раз больше средств, во много раз больше доказательств. Не побоюсь сказать, что перед нами, пусть и член-корреспондент, но в чистом виде клеветник. Взял и голословно оболгал кириллицу, которая, по его капризу, «даже не алфавит». И единственное «доказательство» Арутюнова состоит в том, что дочери его в детстве никак не давалось правильно произносить «дядя», а получалось у нее почему-то «дыядыя». Да мало ли у кого какие бывают неправильности в русском произношении, зачем же на алфавит валить? Мы ведь ежедневно слышим людей нерусского происхождения, великолепно владеющих русским языком. А вот за ошибками в произношении очень часто стоит, увы, заведомое неприятие языка, культуры. Задумаешься: не в такой ли именно атмосфере возрастала дочь пророка глобализации и компьютеризации? Если уж ему так неприятна, даже ненавистна кириллица, ну, и писал бы, и печатал бы свои статьи и монографии на татаро-армяно-турецкой или еще какой латинице... Словом, клеветник крикнул, и уже появляется необходимость долгих с ним объяснений, а он, похоже, именно на такое продолжение и рассчитывает, ибо живьем попадает в страдальцы, в мученики за идею. И уже мало кто, глядишь, вспомнит, что вся идея-то состояла в крике, в неприличной жестикуляции.

О. Т.: Да, хоть и говорят, что брань на вороту не виснет. Нет, что-то виснет, и на это обычно делается расчет. Ну, хорошо, раз уж волна такая, раз уж избавились от «старшего брата», да переходите на любое письмо. Но не пожалеть бы потом! К примеру, возьмем румынский или совсем недавний молдавский переход с кириллицы на латиницу. И что же? Вернулись к малобуквенному древнеримскому письму? Нет же, опять вынуждены были вымучивать свои версии и варианты. А ведь за спиной и у тех, и у других — многие века православной кириллической письменности. Нет, взяли и перечеркнули одним махом большую (с ударением на «о») часть своей национальной письменной истории.

Ю.Л.: А теперь и болгары горячо обсуждают вопрос о переводе своего письма на латиницу. И это братушки-болгары, которые для нас были в течение десятилетий образцом верности Кирилло-Мефодиевскому наследию. И которые в пылу национального восторга заявляли, что староболгарское письмо простирается от Ядрана, то есть, Адриатики, до Тихого океана. Вот уж где парадокс и даже насмешка над собственной историей.

О. Т.: По-моему, это обречено на неуспех, как и всякое проявление местного невежества и какой-то поверхностной самостийности, не по-болгарски будь сказано.

Ю.Л.: Но все же хочется надеяться на благоразумие болгарского большинства. Потому что, я уверен, в Болгарии, как и у нас, ненавистники кириллицы составляют ничтожное, пусть и крикливое, меньшинство. Оно покушается что-то предпринимать лишь в расчете на то, что большинство равнодушно отмолчится, как те пироги в Рязани, что с глазами: их едят, а они глядят. Если продолжать в духе этой рязанской присказки, то алфавитные глобализаторы покушаются поглотить, ни много ни мало, и всю русскую литературу на громадном пространстве от митрополита Илариона и Авакума до Пушкина, Достоевского, Шолохова и Валентина Распутина. Но любопытно, как тот же Арутюнов управится хотя бы с «Войной и миром», где автор специально и обильно вводил на латинице французскую и немецкую речь, — и вовсе не из намерений «подольститься к мировой закулисе». Об одного лишь Толстого такие глобализаторы обломают зубки.

О. Т.: Да, во всех этих посягательствах, и заявленных вслух, и еще, похоже, припасаемых для более удобного момента, просматривается какое-то мертвенное неуважение к великим культурным традициям православного славянства и народов, обретших письменность сравнительно недавно или совсем недавно — на основе той же нашей работящей и щедрой кириллицы. То есть, худшего варианта глобализации, если это она и если это одно из ее проявлений, трудно было бы придумать. Могу ответственно сказать, что все эти досужие разговоры о преимуществах латиницы и о ее совершенстве есть не что иное как новейший культурный, а правильней сказать, антикультурный миф. Глобализация, не успев еще внятно обозначить на мировой сцене свои подлинные намерения, уже оборачивается массовым обманом и мифотворчеством.

2005 год