Роман полностью основан на реальных событиях, и все герои, в первую очередь Алексей Шумавцов и священник Викторин Зарецкий, – не вымышленные. Эти людиновские комсомольцы совершили подвиг, равный подвигу молодогвардейцев. Только в отличие от Краснодона в Людинове партизанским отрядом руководил священник. Почти 10 месяцев длилась героическая борьба людиновских подпольщиков с фашистскими оккупантами. По доносу предателя 29–30 октября 1942 года гестаповцы арестовали почти всю группу и после зверских пыток убили.
В Людинове героям-комсомольцам воздвигнут памятник, в 1970 году открыт областной музей «Комсомольской славы» имени Героев Людиновского подполья. Мы публикуем фрагмент из романа «Непобеждённые».
Война
В оконную раму стучали и, должно быть, двумя кулаками. Матушка металась по комнате:
— Отец! Пришли!
Отец Виктор надел пиджак, открыл окно.
На грядке с цветами — батюшка Николай Кольцов. Глаза вытаращенные. На бледных щеках дорожки пота.
Светло, свежо.
— Доброе утро! — поклонился отец Викторин.
— Война! — тонким голосом закричал Кольцов. — Без объявления. Батька! Делать-то что? Служить молебен? Может, в колокол ударить?
— Война? — ужаснулась матушка, выглядывая из-за плеча мужа.
— Молотов по радио объявил. Вероломная.
— С немцами? — уточнил отец Викторин.
— С немцами. Батюшка! Не оставь!
— Открывай двери храма. Молебен служи о даровании победы.
У Кольцова глаза совсем круглыми стали.
— В какой книге молебен-то?
— Требник полистай, батюшка! Своими словами моли Господа.
Отец Николай подхватил полы рясы, кинулся бегом, топча ирисы, укроп и редиску.
— А мы о женихах на ночь глядя размечтались, — сказал Виктор Александрович, обнимая матушку, дрожащую как лист осиновый.
— У немцев-то — Гитлер!
— А у нас — Сталин, — отец Викторин коснулся пальцами листочка календаря. — двадцать второе июня. Наполеон этак начинал. В самую короткую ночь и тоже без объявления. Вероломно.
Слезы навертывались на глаза матушки.
— Ниночка-то сладко так спит! У нее во сне мир. Господи! Война. На всех невинных пропасть! — Припала головой к груди батюшки: — Скажи, победим, хоть он и Гитлер?
— Наполеона изничтожили. Наполеон всю Европу на Россию навел. Правда, на своей земле дрались. На немецкой территории воевать будет тяжко. Немцы давно к войне готовились.
Открыл Библию. Удивился.
— Книга пророка Ионы. Многотерпением, матушка, запасайся, и надолго. — Прочитал: — «И устрашились люди страхом великим и сказали ему: для чего ты это сделал? Ибо узнали эти люди, что он бежит от лица Господня, как он сам объявил им. И сказали ему: что сделать нам с тобою, чтобы море утихло для нас? Ибо море не переставало волноваться…» Дальше ты, матушка, знаешь: бросили Иону в море, и его проглотил кит. Но нам важен венец события. «И сказал Бог Ионе: неужели так сильно огорчился ты за растение? Он сказал: очень огорчился, даже до смерти. Тогда сказал Господь: ты сожалеешь о растении, над которым ты не трудился и которого не растил, которое в одну ночь выросло и в одну же ночь и пропало: Мне ли не пожалеть Ниневии, города великого, в котором более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой…»
— Да-а-а! — закивала головой матушка. — Кит проглотит нас.
— Ты принимаешь прочитанное, как ребенок! — Батюшка взял матушку за руки. — И слава Богу! Правда за детьми. Сердце все знает… чего ждать, чему быть. Ум противится. Даже Господь в Гефсиманском саду страшился Голгофы, — и замолк. — Полюшка! Я не представляю, что нас ожидает.
От взгляда ли матушкиного, от сердца ли любящего — тепло волной.
— Будем жить, батюшка. Бог жизни дает.
Карьера предка
Матушка Полина Антоновна вязала, а батюшка Викторин Александрович сидел за книгой. Радовался:
— Как просто пишет Иоанн Златоустый! И в то же время правда его простоты совершенная полнотою содержания. Поля! Проникнись, пожалуйста.
Прочитал:
— «…Возлюбленные, тщательно выслушаем сказанное и посмотрим, что Писание повествует о Каине и что об Авеле; не пройдем мимо этого рассказа без внимания, потому что Божественное Писание ничего не говорит просто и как случится; каждый слог, каждая даже черта заключает в себе некоторое скрытое сокровище; таково свойство всего духовного».
Засмеялся, да уж так хорошо:
— Я о простоте, а Иоанн о сокровище! Все духовное — сокровище.
Полина Антоновна тихонечко ойкнула.
— Что такое, матушка?
— Стрельнуло.
— Сердце?
— Не сердце, а как-то непонятно. Подумалось о страшном. Батюшка, неужто каины… Слово какое жуткое! Неужто каины объявятся среди наших людей? В России? Глядишь, и в Людинове? В семьях живут кто как. Бывает, злобятся, завидуют, сплетни переносят. Но это житейское… Это ведь даже ребячество неизжитое… Я закрыла глаза, когда ты читал, и все знакомые люди рядком встали у меня с Авелем. А каины? Полицаи — каины?
Отец Викторин положил руки по обеим сторонам сочинения Иоанна Златоустого, словно огораживая.
— В полицаи пошли люди, живущие одним днем. Кормят — вот и пошли. У этих, поспешивших служить завоевателю, нет чувства вечности… Почитаем дальше. «Итак, что говорит Писание? “И бысть по днех, принесе Каин от плодов земли жертву Богу; и Авель принесе и той от первородных овец своих, и от туков их…”» А теперь толкование Златоустого. Но ты сама подумай над словами Библии. Что они в тебя в эту вот минуту вложили?
Смотрели друг на друга, улыбались. И тут у матушки из-под ресниц закапало.
— Не волнуйся, батюшка. Это так…
— Да что так?
— Война, а мы читаем, как прежде. Но ведь и тогда, без немцев, ты читал, а я в окно смотрела: придут — не придут? На святом Слове запрет от властей… Викторин! Как же можно было жить-то хорошо! А жили с оглядкой. Все дни, что нам дадены, мы жили с оглядкой. В страхе.
Отец Викторин вскинул голову:
— Нет! Поля, нет! Мы жили великой жизнью. Мы не отрекались. Страшиться, верно, было. Но мы не отрекались от святых книг. Мы их читали, читали вслух… У Златоустого здесь как раз о нас сказано: «Опять говорю и не перестану говорить: Бог принимает наши приношения не потому, что нуждается в них, но потому, что хочет, чтобы и через них выражалась наша благодарность».
— К нам Олимпиада.
— Посматриваешь в окно?
— Приучили.
Отец Викторин закрыл книгу, встал:
— Чтобы закончить разговор, вывод таков: Богу приносить надобно драгоценнейшее.
— Русские это умеют.
— Ты о чем?
— Русские люди жизни кладут за правду.
Постучали.
— Я открою, батюшка.
Пошла в сени и вернулась. Поглядела отцу Викторину в глаза:
— Ты проповедь хочешь сказать о Каине?
— Думаешь, это наивно, когда столько неверующих? Но кого-то уберегу! Господь отвратит иных через пастыря от окаянства.
Олимпиада румяная, веселая, от нее лесом пахнуло, но глаза будто медлят и всякое движение чуть приторможено, проверено мыслью.
— У нас проблема, отец Викторин. В больнице на излечении — четверо из леса. Двое из них после операций. Однако все уже ходячие. Выписывать опасно: главная врачиха в каждом раненом видит партизана. Проверку, боимся, устроит, пригласит следователей из конторы Айзенгута. Ночью в больнице охрана усиленная. Бежать днем — из города не выйдешь.
— Хромые среди ваших партизан есть? — спросил отец Викторин.
— Хромых нет.
— Пойду к Бенкендорфу за разрешением крестного хода. У больницы отслужу молебен. С крестным ходом уйдут. Надежные люди разберут их по домам. Ночью покажут дорогу.
Отец Викторин не мешкая оделся.
Бенкендорф принял священника, отложив текущие дела.
— Думал о вас, и вы пришли! — У коменданта Людинова настроение было хорошее. — Отец Викторин! Я плохо знаю о первых шагах восхождения по служебной лестнице моего великого предка.
Батюшка обрадовался. После бесед о шефе жандармов комендант бывает сговорчивым.
— Граф Александр Христофорович, еще не достигнув пятнадцати лет… — Отец Викторин сделал вид, что вспоминает. — Да! Пятнадцати не было — 1798 год. Так вот, тогда еще не граф, но дворянин потомственный. Вступил в лейб-гвардии Семеновский полк унтер-офицером. А уже 31 декабря того же года был произведен в прапорщики с назначением флигель-адъютантом к императору Павлу.
Комендант Людинова просиял:
— Выходит, юный Бенкендорф привлек внимание такого строгого и такого справедливого государя, каким был Павел Первый. — Александр Александрович поднялся, вышел из-за стола, глядел на портрет предка. Спросил: — Скорее всего, перевод на Кавказ не был случайностью?
Отец Викторин чуть приподнял плечи:
— Я знаю, что ваш пращур стремился принять участие в военных действиях. Он сражался под командованием князя Цицианова. Участвовал в штурме форштадта крепости Ганджи, выказал беспримерную храбрость в сражении с лезгинами и за эти подвиги был награжден орденами Святой Анны и Святого Владимира четвертой степени. Позже граф был направлен на остров Корфу, где формировал легион в тысячу бойцов из албанцев и сулиотов. Сулиоты — греко-албанцы, католики. Это было в 1804 году.
— В двадцать один год — опытный офицер! Замечательно! — Александр Александрович усадил отца Викторина на диван под портретом графа Бенкендорфа, сел рядом:
— Что вас привело к нам, замученным текущими делами?
— Прошу разрешить проведение крестного хода. Отслужу молебен перед больницей, где много страдающих, и панихиду на могилах. Возле больницы есть захоронения…
— Дело богоугодное. Я рад, что вы участвуете в жизни города! — Посмотрел долгим, вопросительным взглядом: — Знаете, вы мне понадобитесь для очень важного и очень непростого дела. Но это потом…
Допросы
Они лежали рядом, Шумавцов и Соцкий. Алеша вспомнил. Ведь это Прохор нарисовал карту деревни Шупиловки. Отец у него лесник. Отец провел сына по лесу, расположение объектов немецкой обороны были указаны точнейше.
Соцкий лежал с закрытыми глазами. Не стонал, дышал толчками. Алеше стало совестно: усомнился в товарище.
Через час пришли за обоими. Соцкого — на выход, домой. Шумавцова отвели к врачу. Зубы выбиты, десны кровоточат. Врач, немец, два часа обрабатывал раны. И выписал бюллетень!
— Куда мне с ним? — стараясь не двигать губами, спросил Алеша.
— Домой! — пожал плечами Иванов.
И Шумавцова повезли домой. Правда, руки завели за спину, скрутили проволокой.
— Алеша! — Увидел: у бабушки губы дрожат.
— Показывай свои тайники! — заорал Иванов.
— А что вы ищете?
— Документы, шифры, оружие.
— Документы мои у вас.
— Мне нужны донесения. Комсомольский билет.
— Не имею.
— У тебя нет комсомольского билета? — изумился Митька. — У Хотеевых нашлись. И у тебя найдем. Или ты, испугавшись немцев, сжег свою святыню?
Приставили лестницу в сенях к чердаку. Руки не освободили. Пришлось Алеше лезть, полагаясь на ловкость.
Евдокия Андреевна — глаза на иконы, молилась без молитвы. Алеша-то ведь лазил на чердак, что-то прятал.
Тайник искали усердно. Начальник полиции Семен Исправников, полицаи Сергей Сахаров, Александр Сафонов.
Кроме паутины, ничего не нашли.
…Через десять лет, в 1952 году, Шумавцовы крышу меняли. Своим открылся тайник Алеши. Да еще какой тайник! Немецкая винтовка, парабеллум, солдатская шапка, пачка листовок и — комсомольский билет.
А вот поленница подвела подпольщика Шумавцова. Под дровами полицаи нашли схрон. В схроне — бикфордов шнур, взрывчатка, мины.
— Теперь ты пропал! — сказал Митька. — Окончательно. И все-таки предлагаю тебе, Алешка, в последний раз… Если берешь нашу сторону, мы — уезжаем, ты остаешься. Погляди на бабушку! На ней лица нет. Выбирай: остаешься с Евдокией Андреевной или поедешь с нами? Если с нами, жить тебе — дня три, может, четыре.
— Я остаюсь с Родиной.
— Ну, давай! Милуйся с твоей Родиной! — Митьке было жалко дурака.
Вернулись в полицию. Шумавцова выпороли резиновым шлангом. В коридоре у него подогнулись ноги, Сахаров тотчас ткнул парня под колено. Шумавцов упал. Били ногами.
В камеру пришел Иванов, наклонился над Алешей:
— Сладко тебе с Родиной обниматься?
— Сладко!
Иванов размахнулся ударить лежачего сапогом и не ударил. Ткнул, уходя, Апатьева.
Казнь
Тайная полиция 7 ноября расстрелами отметила. Марию Ярлыкову арестовали за связь с партизанами. Ее зять, Александр Королев, был в отряде. Женщину держали в камере четверо суток. Допросы вел Иванов. На одном из них она встретилась с Толей Апатьевым.
— Мне Митька велел дать двадцать девять розог, — сказал Марии Толя.
Ярлыкова посчитала: вместе с ней в тюрьме сидели двадцать семь человек. Отпустили только шестерых.
7 ноября у Сукремльского водохранилища расстреляли Тоню и Шуру Хотеевых, Толю Апатьева и военнопленного, который предпочел умереть безымянным.
Но то ли это была хитрость Бенкендорфа и Айзенгута, то ли план Иванова — опорочить память мучеников — был запущен в действие, по Людинову поползли слухи: сестер Хотеевых и Апатьева немцы перевели в Жиздру. Потом стали говорить — увезли в Германию.
С героями войну враг ведет вечную. Герой — оружие народа. Не устаревающее, действенное.
Было время, когда опорочили имя Олега Кошевого, вожака «Молодой гвардии» из Краснодона.
Во время разрушения СССР новые идеологи — оскопители русского народа — подвергли насмешкам подвиг Александра Матросова, закрывшего телом вражескую амбразуру. Измывались над Зоей Космодемьянской. Велик ли подвиг — сарай не сумела поджечь! Верно! Зоя не убила немца, сарай не подожгла. Но в свои семнадцать лет — она вышла к виселице, как дочь России. Как сама Россия — не покорившаяся. Юношеским, оголенным, обмороженным телом заслонила страну, всех нас — будущее своего народа.
Людиновцы: Антонина Хотеева, Александра Хотеева, Анатолий Апатьев — поныне без вести пропавшие.
Остались живы? Это было бы добрым чудом. Одно неоспоримо: все трое в самые страшные годы — в 41-м, в 42-м — сражались за победу над Гитлером, за нашу с вами жизнь.
Спецслужбы — дьяволиада. Мы, веруя в чистоту наших героев, не предадим ребят. Какую бы жизнь им ни уготовили, они прожили ее русским сердцем.
С нас ведь тоже спросится, если мы не сможем распознать масок зла, если мы не отстоим нашей любовью наших героев от подлости, от посягательств на нашу с вами совесть.
Мы живем в такое время, когда посеянное в нас сомнение в великом прошлом страны — есть предательство. Родины, народа, имени русского.
Владислав БАХРЕВСКИЙ