<...> Почему становятся писателями, когда?
Из Каменки на пароходе мама везла меня в больницу, в Горький, а потом обратно. И наш пароход где-то под Лысковым остановился посреди реки: Волгу переплывали белки. На правом берегу в тот год случился неурожай шишек . <...>
А теперь о сокровенном водительстве, которое открылось мне, наконец. И о правде.
Белки остановили пароход возле Лысково.
В Лыскове в XVII веке жили правдоискатель Неронов, бывали Аввакум, будущий протопоп — самый великий писатель Русской земли, Никон, ставший патриархом. По благословению Никона, Малороссия, измученная войной и насилием поляков и крымских ханов, была взята Алексеем Михайловичем под его царскую руку.
Все эти люди — герои будущих моих книг.
Ну, а кто меня позвал на стёжку стихов, на тропы и дороги поэзии?
Я заканчивал 6-ой класс, когда объявили Пушкинский конкурс в честь его 150-летия.
Сочинил стихи и какую-то восторженную статью.
Получил поощрительный приз — том поэзии, а Георгий Матвеевич Звонилкин, проводивший конкурс, стал моим первым литературным наставником.
Через много лет оренбуржцы присудили мне премию «Капитанская дочка».
А с Пушкиным встреча состоялась в Пушкинском Доме. Владимир Иванович Малышев меня благословил на книгу об Аввакуме — подлинной рукописью Аввакума. И ещё Евангелием, переписанным рукою царевны Софьи.
В этот же день я держал в руках рукопись «Домика в Коломне» — самая иллюстрированная Александром Сергеевичем поэма.
Взять в руки подлинник — это много для писателя. Когда работал над первой своей исторической повестью, мне дали подержать кинжал Ермака.
Невидимое, неощущаемое водительство — наша судьба, наше служение Слову, Отечеству, дару. Встречи, события, впечатления отрочества, юности растят в нас душу.
Я закончил 9-ый класс, и мама вдруг купила мне турпутевку в Киев.
Украина Гоголя — счастье моего отрочества.
И вот я в Киеве. Нас везут на автобусе.
Перукарня, перукарня, еще перукарня… Я изумляюсь — сколько же здесь пекарен! Впрочем, понятное дело! Украина — житница страны.
«Чуден Днепр при тихой погоде». Мы плывем в Канев. Покой, а мы поем: «реве та стогне Днипр широкий».
В Каневе возлагали цветы к памятнику Шевченко. На памятнике щербины — немцы веселились, стреляли.
Поклонились могиле Гайдара.
«Р.В.С.» я читал раз сто. И тайным тимуровцем был. Через семь лет после удивительного дня в Каневе я был уже детским писателем. А Канев 1952 года для меня, пожалуй что, пророчество.
В 9-ом классе я уже не читал молитвы на ночь. В лесу Бог был со мной. Переехали в город, и тётя Поля повела меня в Зуевскую церковь, священник говорил умилительно, назидательно... В церковь я не захотел ходить.
А в Киеве нам показали пещеры Киево-Печерской Лавры. Земляное подземелье, низкие земляные своды, свет — от свечи. И вот они раки с мощами близких мне с детства святых: летописец Нестор, Илья Муромец, Моисей Угрин… Затворник Исаакий! Он подошвами ног закрывал щели в печи, чтоб огонь не вырывался. Прохор Лебядник! Спас Киев во время осады. Никон Сухой! Он не бежал из татарского плена — исчез и тотчас объявился в Киевской церкви.
В лесу, когда пас корову, я хотел быть святым. И они, хранители моего отрочества, привели меня в свой дом. Благословили на мое дело. После путешествия, дома, ложась спать, я видел пирамидальные тополя и синеву Украинских ночей. Написал стихи: «Милая Украина средь садов уж спит…».
Стихотворение напечатала «Орехово-Зуевская правда» в 1953 году. Эти стихи — начало моего писательского стажа.
Подземелья Ближних и Дальних пещер теперь иные, в бетоне, с электричеством. Но оно разное, сокровенное водительство.
В 1956 году студентов и рабочих нашего Орехово-Зуева отправили по комсомольским путевкам убирать урожай поднятой целины.
Нас привезли на Алтай. Куда-то за Рубцовку, в степь. Совхоз разводил на племя особо ценных баранов. Наши два вагончика стояли в километре от фермы. В одну из ночей волки зарезали всю отару — на саму ферму проникли. А я-то на мерине скакал по ковылям. Лису в кукурузе видел, но волки, слава Богу, не показывались.
Среди проса был у меня камень, плоский, величиной с диван. На этом камне писал стихи. Урожай убрали и перед самым отбытием вшестером поехали в горы, в сторону Змеегорска. Над каким-то небольшим озером я забрался на вершину. Пришлось на руках подтягиваться, а на площадке ахнул: змеи клубками, черными и золотыми.
На своем камне небывалого не сочинил, но вернулся с Алтая с новым для себя словом, оно и теперь во мне.
Алтай почитают местом особых энергий. Про энергии не знаю, но Алтай мое преображение.
А вот пример других, скажем, совпадений в моей жизни.
Литобъединением при газете «Орехово-Зуевская правда» руководил Авраамий Алексеевич Кайев. В институте он преподавал фольклор и древнюю русскую литературу. Лекции читал педантично, огня в них не было, а я почему-то сказочник и автор дюжины романов о XVII веке. И о Баяне написал, о преподобном Иосифе Волоцком, и Ниле Сорском.
Я и сегодня нежданно получаю такое, о чем и мечтаешь без особой страсти: денег нет, и сам ты никто для властей, чтоб тебя по заграницам возили. Вдруг — приглашение на Аляску! Тихон, будучи епископом, пешком Аляску прошел, для книги путешествие нужное и несбывшееся. И вот я в Джуно, в Анкоридже, в Николаевске у старообрядцев.
Столь же нежданно побывал в краю Арсеньева и Дерсу-Узала. Женьшень видел — 450 граммов корень!
И еще про отцов Киево-Печерских. В детстве дерзновенно мечтал: мне откроются мощи преподобного Антония. Почти тысячу лет под спудом.
Детское осталось в детстве, но в моих планах книга о святых Дальних и Ближних пещерах. Свой подвиг преподобный начинал на Афоне. Далеко. Но ведь я и о Булатовиче пишу книгу. О схииеромонахе Свято-Андреевского скита.
И вот я в Ватопедском монастыре, в Ивероне, Ксенофонте. Автомобильных дорог до Хиландара нет, а пещера преподобного Антония где-то там.
И все получилось. Добрались до Хиландара на пароме. В монастыре нас огорчили: нет места для ночлега. И отправили в Есфигмен — к Антонию! Его пещера на горе, над Есфигменом.
Паломник, с которым мы были в пещере преподобного, сделал снимок иконы. Было темновато, снимок мог не получиться, но посмотрели, а от образа — сноп света.
— У нас это бывает, — сказал мне монах-затворник.
+ + +
О правде.
Учеником 2-го класса осмелился спросить у мамы: кто был дедушка — отец папы?
— Не знаю, — сказала мама. — Я — дочь мельника. Мой папа умер, когда мне было три года. А про дедушку отца не спрашивай!
— Почему?
— Не надо. Об этом не надо говорить.
Но у меня была тетя Поля. Мамина старшая сестра жила с нами. В Воронеже я помню наполненные светом комнаты. Немцы тетю Полю, тетю Дуся и мою сестру Зойку — из дома выгнали. Дом война сожгла.
На вопрос о дедушке, про которого даже спрашивать не надо, тетя Поля приложила палец к губам. Молчи! А потом шепнула:
— Он — тихоновец!
Еще неведомая тайна.
С этим и жил.
Через много лет узнал: отец за эту свою тайну поплатился в институте.
Человек кипучий, он готов был отдать жизнь за великое завтра. Лесной факультет ему врачи назначили: лес нервы лечит. Всю юность Анатолий Евгеньевич работал геодезистом. По пояс в снегу, в тридцатиградусный мороз снимал будущий город Балхаш. В Караганде на 1-ое мая шел во главе демонстрации с гитарой. Вел за собой толпу казахов. Собрал по степи для геодезической партии — знал язык. Караганда того времени — станция, несколько домишек и юрты. Заканчивая СХИ, отец подал заявление в партию. На собрании все были «за», но Бахревский — правдолюб по крови, решил быть перед коммунистами чистым, как алмаз. Объявил: я — сын священника. И услышал: ты — враг, который чуть было не проник в партию большевиков. Не посадили: шел 1938 год — план по арестам успели перевыполнить на 1000 процентов.
Второклассником я сочинил стихи о море, которого не видел. И затаил в себе будущее свое дело: сказать правду о дедушке-тихоновце, о Сталине, о жизни нашего Старожилова и еще о Саше Боляеве.
Когда отец поступил в Москве учиться на геодезиста, он жил в ночлежке, а там случилась резня, убийство. Бездомного студента приютил двоюродный брат Саша Боляев. Был он уже не Саша, а Тихон, его келья находилась в башне Данилова монастыря, отца пускал к себе тайком.
Саша Боляев закончил Академию Художеств с золотой медалью, бюст Маркса вылепил, а его брат Юрий, тоже медалист, поставил памятник Пушкину в Саранске. Спьяну куда-то полез, упал, погиб… А Саша нежданно для всех постригся. Монастырь закрыли, монахов прогнали. Саша-Тихон исчез. Потому отец и рассказывал о нем без страха.
Для меня Боляев был удивительным человеком. Мог памятники ставить — и от всего отрекся. От людей отрекся, ушел к Богу.
Старшеклассником я понял: мама тоже частица правды, о которой нельзя промолчать. Она закончила школу, но институт был для нее закрыт: раскулаченная. И вдруг маму позвали «куда следует». Предложили: устраиваем тебя в институт, но ты станешь сексотом. Секретным сотрудником.
Мама страшно перепугалась и учиться не пошла.
Сталин умер, когда я заканчивал 10-й класс. Мы из Орехово-Зуева ездили на похороны. В валенках! Шли в каких-то колоннах, колонны упирались в преграду из грузовиков и солдат…
С московскими мальчишками по карнизам домов, добрался до площади, где теперь стоит памятник князю Юрию Долгорукому. Здесь увидел машину с прицепом, набитую доверху галошами, валенками, ботами и прочей обувью. Ума хватило: тотчас пошел на Курский вокзал.
В те дни Анатолий Евгеньевич и одна наша родственница плакали по Сталину. Мама на них крикнула:
— По отцу родному заскучали?
А кто был вождь для нас, вступающих в жизнь? Я понимал: утрата Сталина — утрата мира Святогора. Он — само время, а Маленков, Хрущев, Каганович и даже Молотов — развращенные революционным произволом начальники. И всё-таки рад я был до дрожи: начинается иная жизнь. Наша! Жизнь была у Сталина, а теперь она у нас, мы сами ее должны прожить.
И верно! Стали появляться люди, посаженные в 1937 году. Напечатали Есенина. Отец набрался храбрости о дедушке рассказать перед моей поездкой в Буинск, в Чувашию, где жила его родная сестра тетя Сима.
Пятеро старших братьев Бахаревских были священники. Дядя Вася — протоиерей собора в Симбирске. А вот Евгений Порфирьевич семинарию отверг, отправился в Ижевск. Был ружейником и революционером. Сбежал от ареста в Деяново Курмышского уезда — это Нижегородчина, родина моего отца. Здесь отщепенца-дедушку братья-священники женили на Екатерине Крыловой — дочери диакона, и среди моих родственников — дядя Костя: Константин Васильевич Розов — единственный в Русской церкви, имеющий сан Великого архидиакона. Это он возглашал «Многая лета», избранному в патриархи Тихону. Бас имел великий. В те поры Россия пела, и превыше всех искусств народ ценил басы. Земля наша родила Розова и Шаляпина перед тем, как замолчать. Уже целый век русский народ — молчальник. Русскую песню задушили окончательно во времена Ельцина. Иные, правда, запели, но это ритмические хрипы зомби.
Отштампованные пластиковые «звезды» изгаляются перед машущей руками толпой, и все вместе кайфуют: «Это не шутки, мы встретились в маршрутке». «На лабутенах нах и в офигительных штанах».
Хозяева жизни, сцены, телеканалов 24?часа в сутки зарабатывают на «быдле». Так именуется великий русский народ в этой банде. Но быдло — это, на мой взгляд, те, кто имеет деньжата купить билеты на офигительные шоу — и, стало быть, не только содержат, но кормят и серым веществом мозга, и утратой души — этих ломехузов. Ломехузы — жучки такие. Забираются в муравейник, попаивают наркотическими выделениями волосков на брюшке муравьев. Муравьи выхаживают куколок ломехуз, а ломехузы куколок своих рабов пожирают. И муравейник — убит.
Вот они песни «быдла»:
«Мой телефон стоит тысячу евро,
Но я не хочу звонить тебе первой».
«… И целуй меня везде, восемнадцать мне уже».
И это тот самый народ, кто слагал и пел:
«Не шуми мати, зеленая дубравушка,
Не мешай мне, доброму молодцу, думу думати».
«Ой, да ты калинушка, ты малинушка!»
Русскую песню русского народа убивали поэтапно, сначала подменами, а потом технологиями «дебилизации», как сказал один уважаемый человек из руководства. Должно быть бессильный помешать этой дебилизации.
Но теперь ведь убивают само русское слово. А в Слове не только Бог, но и народ.
Моему дедушке было не по пути с реформаторами церкви. Когда революция в 1917 году победила, прежние товарищи позвали Евгения Порфирьевича в комиссары уездного образования, а он принял сан.
Арестовали иерея Евгения в Мордовии, в Вармазейке. Шел 1930 год. Тройка судила моего деда по четырем статьям: 58-8, 58-10, 58-11, 58-13.
Сказать правду о дедушке я задумал в 9 лет. Но вот она папка: в ней главы «Супротивного ключа». Мой водитель знает, когда и этой моей книге время придет.
Кстати, о нашей фамилии. Бахревскими мы стали по ошибке. Отец получал новый паспорт, и писарь пропустил букву. Счастливая удача. Сыном священника был Анатолий Бахаревский, а Бахревский это уже совсем другой человек.
За правду дедушка заплатил тюрьмой и жизнью.
Отец, мечтавший смолоду народ за собой вести, директором лесхоза стал за пять лет до пенсии. Сверх срока ему ни дня работать не дали. Правдолюб — человек для властей опасный. Во все времена.
На Страшном Суде правдолюбы будут в цене.
Владислав БАХРЕВСКИЙ
Из автобиографических очерков
Из автобиографических очерков