ДЛЯ ПАМЯТИ
Они идут, не торопясь, по набережной Невы. Мужчина средних лет и маленькая девочка, держащая его за руку. Она то и дело отбегает, чтобы согнать усевшихся на каменном поребрике голубей. Голуби шумно взлетают, а девочка, смеясь, с совершенно счастливым лицом возвращается к мужчине и доверчиво прижимается к нему. Когда тебе одиннадцать лет, весь мир кажется беззаботным и сотканным лишь из частичек добра. И все-все вокруг принадлежит только тебе, даже это майское солнце, которое так смешно щекочет нос своими вечерними лучами.
Мужчина, улыбаясь, ласково гладит девочку по голове.
Тут девочка обращает внимание на оброненный кем-то листок бумаги, лежащий на тротуаре. На листке записаны чьи-то имена и даты.
— Что это, дядя Вася? — заинтересованно спрашивает девочка.
— Похоже, кто-то записал дни рождения своих близких, — бросив взгляд на листок бумаги, говорит мужчина и добавляет: — Для памяти.
— Ой, а что значит «для памяти»? — любопытствует девочка и смотрит на дядю Васю по-детски наивными глазами.
— Ну, как бы тебе объяснить, — задумывается дядя Вася. — Понимаешь, человек, он ведь забывчив по натуре своей. Дни сменяются днями и из памяти истираются какие-то события. Поэтому люди придумали записывать что-то важное, чтобы не забыть. Ты же записываешь домашние задания в свой дневник?
— Да, — кивает головой девочка. — Нам учительница велит записывать.
— Конечно, она так делает, чтобы вы не забыли, что задано.
Дядя Вася замолкает на какое-то время и потом медленно говорит, тщательно подбирая слова:
— Но, знаешь, есть еще одна вещь, куда более важная.
— Какая же? — широко распахнув глаза, спрашивает девочка.
— А такая: ведь записи можно делать не только для своей памяти. Но и чтобы помнили другие. Для общей памяти, стало быть.
— Как это так? — хмурится девочка.
— Ну вот, например, умер человек, и никто не знает ничего про него, кроме родных да друзей. А кто-то записал про него для памяти, что вот, мол, был такой человек, и другие прочитают это и тоже будут знать про него.
Лицо девочки становится серьезным, и она прижимается щекой к дяди Васиной руке.
— Дядя Вася, как же я не хочу, чтобы люди умирали, — жалобно говорит она.
— Так сейчас-то никто и не умирает, что ты, Танечка, — шутливым тоном говорит дядя Вася. — Я просто хочу тебе сказать, что память о людях — это очень важно.
— Я поняла, — лицо девочки трогает слабая улыбка.
— Ну и хорошо, — дядя Вася оправляет свою солдатскую шинель. — Пойдем домой, мать заждалась уже, поди. Скажет, куда же это мои Савичевы запропастились.
Таня кивает и, держась за руку дяди Васи, бросает прощальный взгляд на найденный ею листок бумаги. На листке, который когда-то был частью календаря-ежедневника, стоит дата: «май, 1941».
Через год, когда дядя Вася умрет от голода в осажденном Ленинграде, Таня Савичева запишет в своем страшном блокадном дневнике: «Дядя Вася умер 13 апреля в 2 часа ночи». Спустя еще месяц, после смерти мамы, дневник Тани будет дополнен последними тремя строчками, записанными обессилевшей от голодного истощения детской рукой: «Савичевы умерли. Умерли все. Осталась только Таня». Для памяти…
ПРОЩЕНИЕ
В окно избы настойчиво постучали. Дед Андрей недовольно поковылял к двери, кряхтя и гадая, кого это к нему принесло на ночь глядя. Под нос он бубнил проклятия в адрес старой овчарки Лайды, которая не предупредила о визите чужака. В который раз пообещав себе прогнать выжившую из ума собаку с глаз долой, он отворил дверь.
И обмер. На пороге стояла Аня, его внучка. А Лайда вертелась подле ее ног, счастливо повизгивая и заглядывая ей в глаза.
Борода деда Андрея мелко затряслась, в носу предательски защипало. Последний раз он видел Аню много лет назад и уже не думал, что когда-либо увидит ее снова.
— Здравствуй, дедушка, — отстраненным тоном произнесла Аня, словно разговаривая с незнакомым ей человеком.
— Здравствуй, внучка, — оторопело пробормотал дед Андрей и замолчал.
— Позволишь войти?
— Да-да, конечно, внученька, — дед Андрей суетливо отступил от двери.
Аня тихо вошла. В руках у нее была большая плетеная корзина, закрытая плотным одеялом. Аня бережно поставила корзину на деревянную скамью и присела рядом.
— Ты что же у двери села? — продолжал суетиться дед Андрей. — Застудишься. Садись, вон, на кровать мою у печи. Там, чай, помягше будет. И теплее.
— Спасибо. Мне тут хорошо, — сухо произнесла Аня, сняв платок. — Я ненадолго.
Дед Андрей смущенно стоял перед ней, переступая с ноги на ногу.
— Ну, вот, видишь, внучка, у меня тут все по-старому, ничего не изменилось, — пробормотал он.
— Вижу, — Аня коротко скользнула глазами по избе. Взгляд ее остановился на драповом пальто, что висело на стене у печи. — Я помню, как подарила тебе это пальто. Весь заработок спустила на него.
— Да-да, — еще больше смутившись, закивал дед Андрей.
— А ты напился в тот вечер, побил маму и выгнал нас с ней из дома. На мороз, — ровным голосом сказала Аня.
Дед Андрей опустил голову. Щеки его горели, губы тряслись. Много лет он ждал этого разговора, желал его всей душой, но даже не мог предполагать, что он окажется столь тяжким для него. Много раз он представлял, что будет говорить в ответ, какие слова произнесет. Но сейчас стоял лишь и молчал, не решаясь произнести ни слова.
— Носишь пальто-то? — спросила Аня.
— Нет, оно все время здесь висит, — дед Андрей помялся и добавил: — Висит как напоминание мне о моих грехах.
Аня ничего не сказала в ответ.
— Как Лиза? — осторожно решился спросить дед Андрей.
— Мама умерла в прошлом году, — снова без эмоций рассказала Аня. — Погибла. Ее повесили немцы за укрывательство раненого красноармейца.
У деда Андрея на глазах выступили слезы.
— Я не знал, — прошептал он. — Мне не сообщили.
— Тебе пытались сообщить, — беспощадно сказала Аня. — Но ты был пьян. Пил беспробудно.
— Я уже бросил пить, — умоляюще произнес дед Андрей. — Много месяцев уже держусь.
— Это теперь ничего не изменит, — она помолчала минуту и продолжила: — Тот солдат, которого мама укрывала, — это был мой муж, Петя. Когда была облава, нас предупредили соседи, и он вовремя скрылся. Мама думала, что немцы ничего не узнают, но на нее донесли. Меня ей удалось выгородить, так что нас с Петей она спасла, а себя нет. Немцы расправились с ней быстро. Веревку на шею и все.
Голос ее дрогнул, и Аня отвернулась к окну. Дед Андрей понял, что она не хотела показывать ему свое волнение. Но, быстро справившись с собой, она глубоко вздохнула и снова обратилась к нему. Ее увлажнившиеся глаза зло сверкали в темноте.
— Петя потом примкнул к партизанскому отряду, а вскоре и я присоединилась к нему. Так что теперь я — боец, как и мой муж. Я партизан. Я мщу за маму.
Дед Андрей пораженно молчал.
— И я пришла к тебе не просто так, — сказала Аня, нежно погладив стоящую подле нее корзину. — Нужна твоя помощь.
— Какая помощь? — голос деда Андрея опять задрожал.
— Два дня назад мы с Петей выполнили одно задание, — вместо ответа сказала Аня. — Подорвали штаб немецкой дивизии в Еленовке.
— Так это ваших рук дело! — ахнул дед Андрей. — Немцы же вчерась у нас в деревне все вверх дном перевернули. Расстрелами грозились.
— Они это умеют, — горько усмехнулась Аня и продолжила: — Петю схватили. Сейчас он в гестапо. Завтра его повесят. И я?должна идти к нему. Я должна сдаться.
— Ты что такое говоришь, внучка! — воскликнул дед Андрей. От обилия новостей, обрушившихся на него лавиной, у него кружилась голова и тряслись колени. — Вас же обоих повесят! Ты идешь на верную погибель! Ты что удумала!
— Не самая плохая участь — умереть рядом с любимым мужчиной, — с упрямой решительностью проговорила Аня. — Да и выбора у меня нет. Гауляйтер пообещал расстрелять всю деревню, если Петя не выдаст своих сообщников.
Дед Андрей упал перед Аней на колени.
— Внучка, я прошу тебя, не наказывай старика так больно, — надрывно умолял он. — Я совершил много грехов в своей жизни. Я очень виноват перед тобой и Лизой. Но это слишком жестокое наказание для меня.
И вдруг его осенило.
— Слушай-ка, внучка, — с жаром вдруг сказал он, схватив Аню за руки. — Давай сделаем вот что: я пойду к ним вместо тебя. Скажу, что это я помогал твоему мужу. Пусть меня повесят, я уже старый, пожил свое. А ты должна жить!
Глаза Ани потеплели, и она не отстранилась от него, оставила свои руки в его руках.
— Этим ты меня не спасешь, дедушка, — сказала она тем тоном, каким мать разговаривает с ребенком. — Тебя раскроют за пять минут, ты ведь совсем не умеешь врать. Сгубишь себя только зазря. Мне от тебя совсем другая помощь нужна.
— Что же я могу для тебя сделать?
Аня бережно приоткрыла одеяло на своей корзине. И дед Андрей ахнул. В корзинке мирно спал закутанный теплым платком младенец и улыбался во сне.
— Господи Боже мой! — дед Андрей размашисто перекрестился.
— Петя очень хотел, чтобы его дочку звали так же, как и меня, — улыбнулась Аня, ласково проведя рукой по головке ребенка. — Это Анютка, наша с Петей дочь. Позаботься о ней, — с болью в голосе попросила она и добавила: — Пожалуйста. Кроме тебя мне больше не к кому пойти.
Дед Андрей осторожно приложил свою ладонь к платку, которым был укрыт ребенок, и в благоговении замер, ощущая тепло маленького человечка и слушая как бьется его сердце.
— Управишься с малюткой? — спросила Аня.
— Управлюсь, — тихо прошептал он. — Мне еще соседка, Степановна, подсобит. Она в этом пониманье имеет.
Аня наклонилась над ребенком, обхватив корзину обеими руками, и принялась целовать девочку в маленький лобик и крохотные ручки, неслышно нашептывать ей на ушко что-то ласковое и материнское. Плечи Ани вздрагивали, она из последних сил старалась удержать себя от того, чтобы не заплакать.
Так она простояла над своим спящим дитя довольно долго. И дед Андрей уже собрался было снова начать уговаривать ее отказаться от своей гибельной затеи. Но в этот момент Аня выпрямилась и посмотрела на него с такой отчаянной решимостью, что дед Андрей тотчас осекся.
— Пора, — она шумно выдохнула, накинула платок на голову, застегнула полушубок, и, не говоря больше ни слова, уверенно отворила дверь и перешагнула порог дома.
Дед Андрей бросился за ней. Выскочив на улицу, он остановился. Аня быстро удалялась, и ее фигура уже с трудом угадывалась в темноте осенней ночи. Овчарка Лайда немного пробежала следом, но потом вернулась, жалобно поскуливая.
— Внучка! — крикнул дед Андрей дрожащим голосом. Он боялся не успеть сказать ей то, что хотел сказать уже очень давно.
Но Аня его услышала и обернулась.
— Внучка, — повторил дед Андрей, взглянул на нее умоляющим взглядом и спросил: — Простишь ли ты меня?
Аня печально улыбнулась и сказала:
— Уже простила.
ОН УШЕЛ НА РАССВЕТЕ
Лишь только в окошках избы забрезжили слабенькие лучики просыпающегося светила, она принесла охапку дров, чтобы растопить печь. Занятые поленьями руки не дали придержать входную дверь, и та громко хлопнула за спиной. От резкого звука она вздрогнула и замерла. Однако спящие дети не проснулись, продолжая мирно посапывать на кровати.
Постояв немного, она присела перед прожженной топкой, зиявшей кромешной чернотой, и принялась укладывать туда дрова.
Поленья приятно пахли древесиной, еще сохраняющей свежесть утреннего мороза. Он улыбнулся. Ему всегда нравился этот запах, и раньше он сам любил растапливать поутру печь. Но сейчас он безучастно наблюдал, как она делает это за него.
В избе было еще темно, но ее сгорбленный силуэт отчетливо угадывался на фоне белого бока русской печи.
«Женя, Женя, Женечка, — думал он, глядя на нее. — Как же тяжело тебе будет, родная. Но ты сильная, ты все выдержишь».
Тем временем она молча оторвала от одного из поленьев приличный кусок бересты и аккуратно уложила его между дров, чтобы те охотнее занялись огнем. Спустя мгновение первый язык пламени соскочил с зажженной спички и ухватился за бересту, а потом, разгораясь, перекинулся на дрова.
Зябко кутаясь в старый пуховый платок, она наблюдала, как занимается огонь в топке. Пламя осветило ее лицо, и он смог увидеть ее измученные глаза, не знавшие сна и покоя вот уже несколько дней. В ее глазах, которые он так любил целовать, сейчас отражалась лишь бесконечная и удушающая тоска.
— Ну, будет уже, Женечка, — наконец произнес он. — Будет уже себя так изводить.
Он попытался поймать ее взгляд, но она не поднимала глаз и все продолжала смотреть на потрескивающие в топке дрова.
— Так случается, — продолжал он. — Я теперь должен уйти.
Она молчала, но он заметил блеснувшие в ее глазах слезы. «Ну вот опять», — подумал он.
— Ты должна быть сильной, — сказал он. — Ничего не поделаешь. Война, Женечка. Тебе придется это принять. И жить дальше.
Не сказав ни слова, она выпрямилась и прошла мимо него к столу. Но он не обиделся. Он все понимал.
Впрочем, к ней он не стал подходить. На столе лежала бумага, которая была ему неприятна, и он не хотел, чтобы эта бумага попадалась ему на глаза. Он желал лишь смотреть на нее в эти последние минуты перед тем, как уйти.
— Женя, — строже произнес он, видя, как дрожат ее губы. — Ты должна взять себя в руки. Должна вырастить наших детей. И принять то, что мы с тобой уже никогда не увидимся.
Она присела на скамью, закрыла лицо ладонями и тихо всхлипнула. При виде ее слез у него щемило грудь, но он не мог отвести от нее взгляда. Не мог наглядеться на нее.
Во дворе, проснувшись, резко запел петух.
— Время, — сказал он. — Я должен идти. Меня ждут. Прощай, Женечка. Прощай, родная.
Он окинул взглядом избу, постоял у спящих детей, желая напоследок получше запомнить их лица. Потом улыбнулся ей, поклонился и вышел из избы.
На улице тем временем закричали уже и соседские петухи, радостно встречая новый день.
Она же по-прежнему сидела за столом и, вытерев слезы, глядела на фотокарточку, с которой на нее смотрел он, подтянутый и серьезный. И глаза его, как всегда, оставались добрыми и ласковыми.
А рядом лежала бумага, на которую она старалась не смотреть. Это была полученная несколько дней назад похоронка, в которой значилось, что он погиб в бою на фронте Великой Отечественной войны.
Роман ГОЛОВАЦКИЙ
Фото редакции «Руси Державной»
Фото редакции «Руси Державной»